Авторизация
(066) 074-36-01
(062) 348-05-61
г. Донецк, ул. Щорса 35

Поминки по школе

ПОМЯНЕМ ШКОЛУ!
(вспышки памяти на краю братской могилы системы украинского просвещения)
Н.П. Мирошниченко
 
ВЛАДИМИР ЛЕОНИДОВИЧ ЧУЙКО
 
Гражданин – делом, мыслью и сердцем. 
Философ. Педагог. Администратор. Лидер….
Он был настоящим Коммунистом. Он остался бы им и сегодня, хотя мода на   коммунизм миновала. Потому что выбирал свои убеждения не по карману, не по карьере, а по душе. А душа у него была здоровая. Замечательная Душа! И поэтому его коммунизм был не лагерным, не расстрельным, не «забрать и поделить». Его коммунизм коренился в традициях крестьянского общинного быта, где вместе работали, вместе праздновали и где горе каждого надёжно делилось на всех, незаметно растворяясь в ненавязчивом искреннем соседском участии.
 
В.Л. Чуйко сделал среднюю школу №1 Первой в Донецке. Не по порядковому номеру, а потому, что учили здесь лучше, чем в других. И не только в Донецке она была Первой. Не много было таких школ в целом Советском Союзе. Сегодня в Украине их становится всё меньше. Скоро здесь и вовсе не останется никаких школ вообще – ни хороших, ни плохих.
В самый разгар процентомании и формализма, когда о работе школы судили по отсутствию двоек в журналах, по агитации за решения очередного партсъезда, когда цитаты "классиков" в ленинских тетрадях компенсировали стерильность и цинизм умов, когда портреты членов политбюро лепили чуть ли не в отхожих местах ... в Первой школе по- настоящему учили. Так, что в ВУЗы поступали без репетиторов. И воспитывали – УЧЕБНЫМ ТРУДОМ.
Здесь ставили двойки — за заслуги. Но и учили учителей как учить без двоек. Учил не Институт Усовершенствования Учителей, не Академия педнаук, а сам директор, бывший в одном лице и Институтом, и Академией, и Высшим авторитетом, и Судиёй – справедливым и беспристрастным и для своей педагогической команды, и для всего населения Первой школы.
За право своих учителей ставить двойки, когда это педагогически целесообразно, и за другие учительские права Шеф (так называли мы его за глаза) дрался не на жизнь. Тому свидетели — инфаркты. После третьего его не стало. Было ему 59.
Мы все в долгу перед ним. И те, кто благодаря ему стал педагогом-профессионалом. И те, кто учась в его школе, стал Образованным Человеком. Мы — Отечество, которому он служил и в ком живет его память.
Труды Чуйко — не только живые люди – просвещённые и воспитанные. Это еще и страницы рукописей, которые должны увидеть свет. Занимаясь школой, не оставалось времени привести в порядок бумаги. Делалось это, в основном, после очередного инфаркта, на бюллетене. Я думал, что хорошо знаю его. Прочитав некоторые рукописи, я увидел незнакомого Шефа — Энциклопедиста. Я знал, что он знает очень много, что умен до иронии над самим собой. Но энциклопедизм его столь глубок, а я так «мелко плавал» при его жизни...
Как его не хватает теперь! И не только мне. Школу ДЛЯ ДЕТЕЙ легче делать с ним, чем с теми, кто дожил до сегодня.
Чуйко был Первым по жизни, Вождем по сути. А это значит все удары принимать первым. Чтобы тем, кто идет вслед, было легче. Чтобы успевали не только отбиваться, но и творить. Он создал атмосферу творчества, которая вывела Первую школу в лидеры.
Судьба Чуйко и сегодня продолжается в его детище – Первой школе.
 
Наверное, ему повезло, что не дожил до этой "незалежности", этой "державности", этой… цитрусовой «демократии». Он был лучшим представителем своей эпохи и вовремя ушёл вместе с нею. Его судьба говорит нам: не бывает плохих идей, бывают плохие люди, способные испохабить любые идеи. Здесь – ключ к тайне «скорой» и бескровной гибели Империи Зла, которая не в идеях, а в людях, использующих идеи для оправдания и мотивации своей мерзости. Режим Сталина, сокрушая любое инакомыслие, оставался бессильным и беспомощным перед обыкновенным Добром, сохранённым из детства - неозлобленного, согретого материнской любовью, которое теплилось в НЕЗАПУГАННЫХ душах, спасённых от СТРАХА террора ВЕРОЙ в случайность Зла и в неизбежное торжество Добра.
 
 Уже много лет Первая живёт без Чуйко. Формально она по-прежнему впереди. Но есть разница быть первой, среди идущих вперёд и оставаться первой, когда всё пятится назад – в тьму невежества, коррупции и дилетантизма. Среди тонущего украинского просвещения Первая школа уходит на дно последней. И в этом тоже заслуга Чуйко, сообщившего ей запас избыточной плавучести.
Жаль это последнее, чем она сможет гордиться.
 
ПО-ШАТНУВШИЕСЯ
 
Когда в 80-е годы рядом с угасающими "Умом, Честью и Совестью " в стране родилось Общественное Мнение, оно впервые обнаружило себя в самой далекой от Большой Политики области — в просвещении. Обеспокоенные развалом советской школы папы и мамы сумели добиться, чтобы правители не мешали тем, кто тогда еще не забыл как, чему и для чего нужно учить детей, делать свое дело. Появились новые слова — "учитель-новатор", "творческий педагог"... На экранах центрального телевидения стали обыкновением бенефисы учителей, воспитателей, рассказывающих о своем опыте. Киноконцертные залы ломились от пришедших на встречу с ними родителей, коллег, не хуже, чем на концертах рок-звезд. Аудитории, собиравшейся на Амонашвили, на Шаталова, на Волкова, на Ильина, могли позавидовать и Пугачёва, и Жванецкий. Резко выросло число подписчиков на психолого-педагогические издания. "Учительская газета" стала тиражироваться почти как "Правда" или "Известия". На ее страницах Умное и Честное Слово впервые вырвалось на свободу. В царстве дикого формализма и тупости, каким с 30-х годов был наробраз-минпрос, повеяло свежестью. По бюрократическим коридорам загуляла Мысль. Жить в школе стало не легче, но веселее. У учителя появилась возможность легализовать творческую инициативу, а с нею — надежды на большее. В том числе на то, что общество наконец-то оценит его труд по достоинству.
Под давлением общественного мнения что-то сдвинулось в государстве. Очистилось поле деятельности для нескольких десятков самых известных и отчаянных первопроходцев, доказавших десятилетиями самоотверженной борьбы один на один с системой, что и один в поле воин. Их признали и выдали индульгенцию — "Творите, Бог с вами!.." Местные власти, падкие на инициативы и почины, подхватили волю Кремля и "от Москвы до самых до окраин" стала распространяться мода на педагогические новации. Экспериментированием стали щеголять. Даже чиновники. О росте количества «нарушителей спокойствия» в народном образовании стали докладывать по инстанциям, рапортовать, соревноваться —чей известнее. В отчетности появилась новая строка, а в министерстве — новая структура по работе с учителями-новаторами. Все должно быть управляемым — даже творчество. Тогда-то и родилась Лаборатория Интенсивных Методов Обучения при НИИ СиМО АПН СССР во главе с не-академиком, не-профессором, не-кандидатом хоть каких-нибудь наук —В.Ф.Шаталовым. Получила двойную прописку — жили и работали ее сотрудники в Донецке, а трудовые книжки лежали и зарплату получали в Москве.
История науки пренебрегает учеными званиями, титулами и степенями. В ней записаны Имена. Поэтому не всякий, защитивший диссертацию в этой жизни, рискует попасть на ее страницы в той — где от человека остается только его Дело. Еще меньше ставших историей при жизни. Как Шаталов.
Слава Шаталова-педагога известна далеко и многим. Как необыкновенно конфликтного, своенравного, капризного человека, обладающего тяжелейшим характером, Виктора Федоровича знали, к счастью, только близкие к нему люди. Поэтому их никогда не было много. Быть "шаталовцем" и быть с Шаталовым — разные вещи. Второе могли позволить себе лишь те, кто умел прощать во имя главного...
Лаборатория Шаталова быстро обросла связями, корреспондентами, учениками — от Марокко и Португалии до Китая и Японии. В США и на Кубе одинаково интересовались его методикой, несмотря на разницу общественных идеалов. Очевидно, образованные люди нужны всюду. Хотя гибель лаборатории в свободной Украине заставляет в этом усомниться. Сотрудники лаборатории объездили вместе с Учителем всю страну. От Прибалтики до Сахалина и Итурупа, от Воркуты до Красноводска и Кушки они делились своим опытом, умудряясь, вместе с тем, работать учителями в экспериментальных классах, писать собственные учебники, учебно-методические пособия... и издавать их самостоятельно. Потому, что государственным издательствам они нужны были меньше, чем школьникам, студентам и педагогам-практикам. Они первыми указали путь товарно-денежным отношениям в заповедную и дремучую чащу просвещенческого консерватизма. И протоптали первые тропки. Очередь на семинары к Шаталову и шаталовцам устанавливалась за год-полтора вперед. Их приглашали в гости и принимали по всем правилам дипломатического этикета на Западе, а на Востоке — со всей мыслимой щедростью азиатского гостеприимства.
Смерть настигла лабораторию на взлете. Логика развития перестроечных процессов, породившая новаторов и новаторство, в 1992 г. переродилась в диалектику — гидру, пожирающую собственных детей. Рухнул Союз, а с ним и его Академия Педагогических Наук. Разлом исковеркал судьбы, души, карьеры, оброс пограничными столбами, могилами, траншеями с колючей проволокой и минными полями, таможнями, взятками, ложью, дипломатическими процедурами, от которых стали кормиться сотни тысяч новых дармоедов. Шаталов и шаталовцы оказались ненужными ни Москве, ни Киеву. В России исстари количеством голов компенсировали качество мозгов, что отразилось даже в государственной символике. Украина не углядела пророка в своем отечестве. Такое возможно в стране, где два головных института национальной Академии Педагогических Наук — Педагогики и Психологии — через пять лет "самостийности " не имеют собственных помещений. Неужто опять по вине "клятых москалив"?
В "обновленной " националистами украинской школе творческий учитель, как и в классической советской, — лишний. И хотя его отсюда пока что никто не гонит, если он владеет "державной мовай" и если его устраивает оплата и возросшая интенсивность труда, творчества в школе становится все меньше. Старики уходят в лучшие миры или уезжают в страны, где уважают хотя бы старость. Где ее не грабят — ни государство, ни любезные ему прохвосты. Где, например, достаточно быть просто евреем, чтобы после тридцати-сорока лет самоотверженного труда пусть на чужую державу не быть похороненным на мусорной свалке. А молодежь предпочитает творить сегодня подальше от школы.
Тихо скончалась лаборатория в Донецке. Шаталов продает свой опыт на экспорт. И хотя в его годы многие предпочитают жизнь более спокойную, приходится и ему "крутиться", чтобы не околеть на ветеранскую пенсию. Шаталовцы разбежались кто куда. Одни торгуют — но не своим опытом. Кому он нужен в Украине? Другие едут доживать свой век подальше от «благодарного» Отечества. Третьи, потеряв остатки здравого смысла, вместо того, чтобы покупать билеты и заграничный паспорт, занялись внедрением рыночных отношений в просвещение.
После шаталовской лаборатории осталось наследство — рукописи учебно-методических пособий, учебники, статьи, книги... Верится, что когда-нибудь кому-нибудь это понадобится.
 
Puma Залмановна Зубчевская
 
Стройная. Спокойная. Сдержанная.
Элегантная... даже на учительскую зарплату (муж - тоже школьный педагог).
Аккуратная. Деликатная. Кропотливая. Щепетильная во всем.
Она жила над этой жизнью - в чистом мире математики - там где не бывает лжи, предательства, злобы и недобросовестности. В иных условиях задачи не имеют решения. Не только математические.
Всей собой она олицетворяла упорядоченность и гармонию - метафизические функции математики в этом мире. Своим ровным обращением ко всем детям, какие бы оценки они не имели по ее предмету, она вселяла доверие к себе - Учителю, а затем - веру в себя в свою способность постичь математическую премудрость. Всем без исключения. Она работала неторопливо, настойчиво, без суеты помогая проникнуться духом вселенского порядка, растворенного в математике, и стать носителями космической гармонии внутри – в душе и снаружи - в миру. Решать численные задачи - не главное Это средство овладеть культурой математической логики, которой так не хватает нам во всем, несмотря на годы школьного мученичества. Без Р.З. Зубчевской. С ней не мучились. С ней жили - в мире математической справедливости.
Она не дождалась хотя бы какого-то подобия справедливости к себе со стороны государства и общества, которым отдавала себя сорок лет честного учительства. И осталась ни с чем – то есть с учительской пенсией и украинским ваучером.
И все же есть справедливость в этом мире. И если ее недостает в какой-то его части, то в нарушении пропорции виноваты опять таки люди. И люди же, но другие, эту справедливость восстанавливают.
Люди государства Израиль приняли пожилую, уставшую женшину и дали достойную ее лет заботу. И хотя всю свою жизнь она работала на другое государство, другие законы - выше государственных - распорядились ее судьбой. Законы милосердия и человечности, которые отсутствуют, к счастью, не во всех странах. Жаль, что моя страна сегодня к ним не относится. И мне стыдно за нее. Простите нас, Рита Залмановна. Вы не ставили "2" и "3 . Вы умели нас учить. Мы сами ставим себе "2" - за то, что не поняли Вашего главного урока.
 
Майя Семеновна Винокур
 
Подруга Риты Залмановны и единомышленник.
По характеру — полная противоположность. Импульсивная, темпераментная, горячая — на уроке, на семинаре, за праздничным столом. Щедрая для всех. Она дарила себя детям, коллегам — беспощадно, даже когда ее об этом не просили. Нет, она не навязывалась. Но человек, получивший ее помощь, будь то школьник, родитель или коллега потом только понимал как нужна она была и не понимал как это до сих пор без нее обходился. А ведь обходился!
Ее сын тоже стал педагогом. Зная, чего это стоит в этой стране. Нельзя безнаказанно жить в сфере обаяния матери.
Ей неуютно было работать. Начальство не любит выскочек. Если учитель способен работать сам — и как работать! — зачем тогда оно? Поэтому хороших учителей никогда не будет много, пока над ними есть начальство. Беспокойный человек. Ей всегда всего было мало: знаний, добра, справедливости... Поэтому она бесконечно училась, читала, думала. Даже став бабушкой. Поэтому она, как могла, умножала добро. А как она это умела делать! Все, кто знают ее, помнят как физически тепло становилось рядом с ней — в прямом смысле слова. И на уроках! Вы часто встречали учителей, к которым дети хотят подойти? И не спешат уходить? Даже если их вызвали отвечать.
Многие ученики любили ее больше своих родителей. Что еще нужно говорить об учителе, чтобы сказать о нем главное? Что учила она, как и Рита Залмановна, без "2" и "3"? И не потому, что не ставила, а потому, что не за что было их ставить. У нее все знали географию. Потому что любили своего Учителя и, конечно, его предмет. Дети видели в ней не классного руководителя, а маму. Государство платило когда-то за это 10 рублей. Сегодня это стоит 200.000 — съездить на работу и вернуться — пять раз!
Терпение — профессиональное качество педагога. Но нельзя бесконечно терпеть свинство и хамство, когда оно возведено в ранг государственной политики. Такое терпение непедагогично. Поэтому она уехала из этой страны.
Своим отъездом она не только спасла свою семью и себя от нищеты и гибели, но и показала нам всем КОМУ НЕТ МЕСТА В ЭТОЙ СТРАНЕ! А ведь и вправду, сограждане, задумайтесь: кто покидает нас?! И с кем остаемся мы и, главное, наши дети?!
 
Луиза Дмитриевна Аникеева
 
Вряд ли она могла бы не стать учителем: родители — учителя, хорошая школа — шестая города Сталино, — где работали два (!) учителя "от Бога" — Екатерина Михайловна Берчанская (русская словесность) и Виктор Федорович Шаталов (астрономия)...
Семейная традиция, обаяние школьных педагогов и, наверное, что-то еще, что даже она сама не может объяснить, привели девушку в Ростовский пединститут. Закончив его в 1961 году, она с группой товарищей едет работать в сибирскую глубинку — Красноярский крап, Нижнеингашский район, поселок Теленчеть — "по собственному желанию"! «Мы были тогда общественно активны, — объясняет свой "странный" по нынешним временам поступок Луиза Дмитриевна, — да и романтика, знаете ли...?» — добавила она чуточку подумав. "Романтика" работы простым учителем — без книг, без наглядных пособий, карт, без учебников, тетрадей, без библиотеки, наконец — без магазина, водопровода, часто без электричества, с обледеневшими "удобствами" во дворе и с рукомойником, в котором замерзает вода... Романтика преподавания всех предметов, к которым "не доехали" по распределению менее романтичные коллеги — географии, истории, немецкого языка... Легче всего из смежных профессий, которыми она тогда овладевала, давалась физкультура. Жизнь была перманентной сдачей комплекса ГТО, который принимали генерал Мороз, полковник Вьюга, старшина Гнус, лейтенант Комар — известные своей бескомпромиссностью   экзаменаторы.
Выросшая в другом климате, воспитанная в иной культурной среде девушка сумела продержаться здесь два года. Непросто происходит профессиональное становление учителя, когда борьба за выживание становится второй профессией. А если грозит перерасти в основную и единственную?
Затем был Омск. Здесь на четвертом году педагогической карьеры судьба свела с Людмилой Павловной Леонычевой. Она "научила отношению к детям, родителям, к работе... на всю оставшуюся жизнь. (Чему, спрашивается, тогда учат в пединститутах?) Если молодому педагогу встретится такой человек на пути, то он счастлив и работать будет", — говорит Луиза Дмитриевна. Нет, Л.П. Леонычева не была "наставником" и никто не "прикреплял" ее к молодому специалисту В такие игры" тогда еше не играли. Просто Мастеру хотелось поделиться своим умением с молодой энергичной коллегой, в которой, -может быть, она узнавала себя. И было чем делиться...
После Омска был Владивосток и, наконец, после выхода мужа в отставку — Донецк. География учительства Луизы Дмитриевны зависела от зигзагов карьеры мужа — флотского офицера. Опять романтика, но с двумя детьми...
Еше в Омске Луиза Дмитриевна прочла первую книгу своего школьного учителя В.Ф.   Шаталова "Куда и как исчезли тройки?" Воспоминания об уроках Виктора Федоровича наложились на собственный профессиональный опыт. Этот синтез определил вектор дальнейшей профессиональной эволюции. Одним словом, она по-Шатнулась.
Луиза Дмитриевна никогда не была конфликтным человеком. Напротив никто не мог так сближать людей, окружать их заботой, вниманием, искренне говорить им о них то, что так приятно о себе слышать. Нет, это не лесть. Это редкий дар, способность увидеть в каждом человеке то хорошее, что в нем действительно есть, но что, нередко, он сам в себе не видит. Что же говорить о других? Как она сглаживала противоречия, смягчала обиды! А этого "добра" всегда хватало.
Коммуникабельность, профессионализм, неуемная жажда деятельности авторитет экспериментатора выделяли ее среди коллег. Начальство не раз выдвигало на руководящие должности. Можно было делать карьеру администратора. Но она была Учителем — а это вещи несовместимые. Вечные полторы ставки, замены заболевших коллег, классное руководство, дежурства по школе, общественная работа... — иногда по 12-15 часов в сутки. И семья.
И все равно с детьми интереснее, чем с бумагами! Донбасс принял семью отставного флотского офицера. Устроился на хорошую работу муж. Доучивались в школе дети и становились студентами. А ее пригласил в свою только что созданную лабораторию Интенсивных методов обучения В.Ф. Шаталов — в качестве научного сотрудника.
Виктор Федорович сумел собрать вокруг себя сподвижников — таких же фанатов своего дела, как и он. Могла ли она мечтать раньше о работе в такой "команде"? Правда, так же легко как Шаталов располагал к себе людей и увлекал, он умел их и оттолкнуть и обидеть... если бы только против себя! В обиде, а обижаются на Шаталова многие, человек не всегда различает где кончается личность обидчика и начинается дело рук его, которое может быть выше своего создателя. Луиза Дмитриевна была "палочкой-выручалочкой", за которую сотрудники лаборатории не раз хватались накануне полного разрыва. Сколько раз она своей добротой и мягкостью спасала уникальный коллектив от преждевременной гибели. Ведь уход хотя бы одного означал конец тому органически цельному единству — духовному, организационному, нравственному, которое возникает однажды по воле Его Величества Случая и не повторяется уже никогда. Заступница. Примирительница. Адвокат. Громоотвод. Ибо любила нас всех и жалела, как детей неразумных. Как учительница, которую дай нам Бог!
Годы работы в ЛИМО стали пиком профессиональной карьеры. Опыт двух с лишним десятков лет учительства. Плюс появившееся время для серьезной — не по ночам — работы с научной литературой. Экспериментальные классы с небольшой "нагрузкой" и   обязательными "разборами полетов" непосредственно после "приземления". Командировки в разнообразные центры передовой педагогической мысли.
Профессиональные форумы, конференции, где кипит мысль и плавится душа. Ежедневное пребывание в "свите" Мастера и общение с ним в таких количествах, когда благодать, дарованная судьбой, перестает ошушаться, становясь обыденностью. И неизбежный результат — авторские семинары, книги, учебные программы... Она стала настоящим ученым. Ее диссертациями стали ученики — их успехи. Какие еше диссертации нужны педагогу? И чего стоят те "ученые", которые так и не сумели довести свою "науку" до живых детей? И какая это наука?
Тревожно начался для Луизы Дмитриевны 1992 год. Оказавшиеся у власти недоучки развалили страну. Правда, у троечников, распоряжавшихся судьбами Отечества, были другие учителя. Не ее они грех! Но разве это утешает? После гибели СССР и его Академии Педагогических Наук нужно было куда-то устраиваться на работу. В школу? В вуз? Ее подвела доверчивость. Обаятельный прохвост соблазнил посулами. И не ее одну. Это было тем легче, что после свободы творчества в академической среде возвращаться в рутину государственного просвещения очень не хотелось. А тут Открытый Университет — совершенно новое дело: Романтика! Слова, слова, слова... Град обещаний. В ней нуждались — в ее опыте, авторитете, энергии. Трудно не поверить в то, во что нельзя не верить. Ведь это так очевидно: чтобы спасти государственное просвещение, нужно создать ему конкурентоспособную альтернативу. И она пришла в Донецкий Открытый Университет. Ненадолго. Оказывается и в педагогике можно создать контору "Рога и копыта". Негативный опыт — тоже опыт, и за него нужно быть благодарным судьбе. С этим чувством она рассталась с ДОУ. Пусть дурят легковерных простаков без нее.
Меркантильные соображения никогда не были главными в ее жизни. И теперь блестящий педагог с 30-летним стажем и академической закваской не вернулась в лоно государственного просвещения не из-за нищенской зарплаты. «Мне кажется, — говорит она, — творчески работающие учителя сейчас не нужны. Это очень горько и обидно, что мои знания и опыт не востребованы... Но я не буду работать рядом с учителями, которые оскорбляют учеников, допускают различные поборы...» Оторвалась от жизни Луиза Дмитриевна. Пока она с себе подобными фантазерами проектировала гуманистические пути трансформации просвещения в маленьком нравственно стерильном экспериментальном мирке, другие люди вывели школу на иную дорогу.
Сегодня Луиза Дмитриевна впервые в жизни работает вдали от просвещения. Для себя и своей семьи. Как всегда превосходно! Иначе она не умеет. Хотя искренне хотела бы быть полезной Отечеству. Не много сегодня найдется людей ее профессии, способных сделать это лучше. Вот только найдется ли сегодня школа, где ей не стыдно будет работать? Нe стыдно перед детьми за то, что... она тоже учитель?
 
Украина, Донецк                                                                                             1996 — 2006 гг